Articles/Статьи by Serguei Alex. Oushakine (Сергей Ушакин)
Arts. Special Issue “The European Avant-Garde(s) and Technologies: Unfinished Modernity and the Idea of Tékhnē—the One Hundred Years’ Revolution, 1850–1950.” Edited by Dr. Dennis Ioffe., 2026
This study examines how time was rendered perceptible, governable, and politically productive in ... more This study examines how time was rendered perceptible, governable, and politically productive in early Soviet culture. Taking Aleksandr Kusikov's 1922 polemic on the Berlin journal Veshch (Thing)edited by Ilya Ehrenburg and El Lissitzky-as its point of departure, it reconstructs a "third-way" Futurism shaped by postrevolutionary transit and exile, in which anticipatory futurity was inseparable from an intensified orientation toward materiality, technique, and constructive making.
Against the backdrop of modern heterochrony-where "times" proliferate and synchronization remains contested-the essay traces how Soviet actors devised new units, comparisons, and pedagogies for living in a temporally unstable present. Two case studies anchor the argument.
First, the League of Time (1923-1925) promoted multiscalar time-management practices through campaigns, memos, and didactic graphics that treated clocks, routines, and efficiency as instruments of socialist subject-formation.
Second, illustrated children's books translated variegated temporal sensibilities into a pedagogy of images, making futurity legible via "thingful" traces that recoded the past as a catalogue of obsolete objects. Chronization thus appears as an ambitious cultural technology for producing a planned, dynamic, and productive socialist way of being.
By foregrounding work, visualization, and material comparison, these projects converted temporal uncertainty into actionable, collective everyday socialist practice.
Poetics Today, 2025
This article draws attention to a curious paradox in the history of Russian Formalism: Yuri Tynia... more This article draws attention to a curious paradox in the history of Russian Formalism: Yuri Tynianov, one of the most imaginative theorists of the early Soviet period, has been consistently marginalized, overlooked, and ignored in both Russophone and Anglophone scholarship.
Despite numerous attempts to revive Tynianov's legacy, his works continue to alienate scholars of literary theory and history. By exploring early volumes of The Tynianov Collection, the conference proceedings of the biennial conference The Tynianov Readings, this article traces a series of engagements with Formalism in the Soviet Union in the 1970s and 1980s.
As it demonstrates, the active and sustained process of rereading Formalism resulted in an impressive archive of cosmogonic accounts. These accounts explained the genesis and development of history, culture, society, and the self; they offered a particular vision of time and space; they outlined crucial elements and relations that constitute the universe; and they pointed to the processes that are responsible for organizing these elements and relations in particular ways.
More specifically, the article maps the epistemic kinship of various concepts and interpretations in order to reconstruct the analytical moves and explanatory frameworks through which a group of talented, informed, and unorthodox late-Soviet scholars who sought to reactivate, but inadvertently deactivated, the dynamic impulse of Tynianov's work.
Poetics Today, 2025
Russian Formalism was a heterogeneous assemblage of ideas, approaches, and views which generated ... more Russian Formalism was a heterogeneous assemblage of ideas, approaches, and views which generated a variety of off-spins and followers. Yet, during its centennial history, Formalism has been largely reduced to a handful of concepts and assumptions. Inspired by a series of conferences and workshops that celebrated the first 100 years of Formalism, this cluster attempts to bring back some original polyphony of this movement, while repurposing a few original tools and devices for contemporary usage.
The volume is divided into three parts, devoted to the epistemological varieties of formal methods, reinterpretations of Viktor Shklovsky’s ideas and influence, and the presentation of Russian Formalism as a transnational phenomenon.
Firefly in a Box: An Anthology of Soviet Kid Lit. Translated and edited by Anna Krushelnitskaya and Dmitri Manin. University Press of Mississippi / Jackson. , 2025
Reading critical reviews of early Soviet poetry almost a hundred years after they were published ... more Reading critical reviews of early Soviet poetry almost a hundred years after they were published is a rare delight, a pleasure in its own right. These reviews reflect the logic of the period that could be tentatively bookended by the publication of Lev Trotsky’s Literatura i revoliutsiia (Literature and revolution) in 1923 and the official birthdate of socialist realism in 1934. Yuri Tynianov (1894–1943), a key Russian formalist, commented on the very beginning of this “interlude” (promezhutok), as he called it, in 1924, observing that it was a time when postrevolutionary poetry had not yet been “pulled off.” Its genre specifics were still in flux, and slowly but consistently, poetry was acquiring a recognizable outline, building a stable inner structure, and exploring the paths of its future development.
In such a context, the scholar of literary development—or “literary evolution,” to use another term coined by Tynianov—was forced to play the role of a chronicler rather than a researcher. While critics meticulously documented every period and every stage in the life of poetry, determining their precise meaning and mission was still almost impossible to do. Each new change of direction could turn into the beginning of a qualitative breakthrough—or of a drawn-out dead end. The literary ends had not yet started to justify the means, and the appeal of the literary process was not in its direction but in its dynamism.
Today, these century-old literary debates are interesting precisely because they are emphatically disengaged from any concerns about teleology, directionality, or tradition. The literary history of the interlude is the history of literature’s possibilities. The participants of the literary process—as opposed to us now—could only speculate about the consequences of their actions. For them, “nothing had ended yet,” as Viktor Shklovsky, another leader of the formalist school, wrote in his book Revoliutsiia i front (Revolution and the front; 1921), though in a different context. …
Yuri Tynianov began his article “Interlude” (Promezhutok) with a complaint: “These days, writing about poems is almost as hard as writing them. And writing poems is almost as hard as reading them.” Thanks to the formalists, we know now that when literary work becomes difficult, this usually means two things: the ossification of old traditions and the beginning of the search for the way out of the dead end. Early Soviet discussions show how the difficulties of the interlude period were overcome in practice, trans-forming a potential dead end into an aesthetic and methodological breakthrough and turning stylistically and thematically incoherent children’s texts into superior children’s literature.
Антропологический форум, 2025
Участники: Сергей Николаевич Абашин, Андрей Станиславович Адельфинский, Михаил Дмитриевич Алексее... more Участники: Сергей Николаевич Абашин, Андрей Станиславович Адельфинский, Михаил Дмитриевич Алексеевский, Сергей Сергеевич Алымов, Ольга Юрьевна Артемова, Дмитрий Александрович Баранов, Варвара Юрьевна Бахолдина, Юрий Евгеньевич Березкин, Дмитрий Михайлович Бондаренко, Габриэла Варгас-Цетина, Алексей Голубев, Тим Ингольд, Николай Николаевич Крадин, Игорь Валерьевич Кузнецов, Павел Сергеевич Куприянов, Екатерина Александровна Мельникова, Филипп Пестей, Сергей Валерьевич Соколовский, Андрей Владимирович Туторский, Сергей Ушакин, Дмитрий Анатольевич Функ, Ольга Борисовна Христофорова, Алексей Сергеевич Щавелев, Татьяна Борисовна Щепанская
В этом «Форуме» речь идет об отношении к теориям и теоретическому знанию среди этнологов и антропологов. Отвечая на вопросы организаторов «Форума», его участники обсуждают необходимость общей «большой теории», которая бы объединяла все антропологическое сообщество, напряженные отношения между теорией и описанием, причины, проявления и эффекты усталости от теории и потребности в ней, ее недостатка и перепроизводства. В репликах отмечаются наиболее перспективные теоретические концепции (в частности, приводятся разные мнения о постантропоцентристском векторе в гуманитарных исследованиях). Авторы рассуждают о том, в какой степени «живучесть» теорий зависит от внешних и внутренних факторов, делятся личным опытом и стратегиями обращения с теориями: их отбора, комбинации, трансформации и самостоятельного производства. Реплики участников свидетельствуют о значительных различиях в подходах к пониманию сущности и функций теории в антропологии. Отчасти эти различия связаны с разным пониманием участниками предмета антропологии (как истории возникновения культуры и социума или их функционирования). Важным вопросом становится (не)возможность теории стать пространством общего разговора в антропологии. Надежды на реализацию этой возможности связываются с преодолением субъектно-объектной парадигмы, а препятствием для нее оказывается генеративная модель теоретизирования, предписывающая не работу с имеющимися концепциями, а порождение новых.
Red Migrations: Transnational Mobility and Leftist Culture after 1917. Ed. by Philip Gleissner and Bradley A. Gorski, 2024
In this essay, I follow Bela Balázs’s intriguing point about linking (formal) repetition and (fun... more In this essay, I follow Bela Balázs’s intriguing point about linking (formal) repetition and (functional) difference. I am interested in exploring further the mechanics whereby genres and art forms change their function in the process of transcultural and transnational migration.
My main concern, however, is not with the structural affordances that enable the form to constantly reinvent its function. Rather, I want to under¬stand specific historical settings, artistic devices, and discursive frame¬works that served to domesticate or estrange a particular cultural form. Simply put, how does a Hollywood revue become a quintessential Stalinist artefact? Or, alternatively, what does it take to transform a home-grown cultural product into the ultimate sign of an alien or foreign culture?
While following Balázs’s overall move towards destabilizing the link between form and function – the same things done by different people in different places are never quite the same – I will slightly complicate its functionalist orientation with two additional components, which I borrow from studies of cosmopolitanism and ongoing debates about the sociology of finance.
The examples of cultural arbitrage that I discuss in this chapter acknowledge and display the geographic within the cosmopolitan (and vice versa). To demonstrate the logic of cultural arbitrage, I will focus on Aleksandrov’s Circus, which appropriated Hollywood forms, plots, and devices, transformed them, and inscribed them on a Soviet narrative without fully domesticating them. Even while being modified, these forms retained their “foreign” flavour, texture, and accent. I finish the chapter with a reverse example of the tendency mapped out by Aleksandrov.
By looking at the 1948–49 “fight” unleashed by the Soviet party-state against the “anti-patriotic group of theatre critics,” I explore the geographic externalization and political alienation of domestic cultural forms. When read together, these examples outline different ways of dealing with cosmopolitan aspirations, while usefully pointing to the unremitting fascination of Soviet cultural producers with the global context of their local activities.
Детские чтения, 2024
Краткое введение к архивному блоку статей о создании национальных детских литератур в СССР предла... more Краткое введение к архивному блоку статей о создании национальных детских литератур в СССР предлагает видеть в этом процессе изобретение особой традиции, которая позволила одновременно демонстрировать включенность в общий советский литературный процесс и, в то же время, обозначать в этом потоке определенную прерывность с помощью акцента на национальных темах, сюжетах и стилях. Переводы классических произведений создавали в (много)национальной детской литературе "всеобщий" фон. В свою очередь, опора на фольклор давала возможность выявлять и популяризировать "особый" взгляд и интонацию.
В качестве примера, отражающего динамику становления новой традиции, введение предлагает два "юбилейных смотра" детской книги, проведенных в 1936–37 и 1971–72 годах журналом "Детская литература". Практически повсеместные жалобы 1930-х гг. на полное отсутствие "кадров" в детской литературе в течение сорока лет сменяются развитой системой создания, оформления и распространения детской книги.
Детские чтения, 2023
Введение к блоку об историзме в литературе для детей прослеживает возникновение специфического ме... more Введение к блоку об историзме в литературе для детей прослеживает возникновение специфического метода историзации прошлого на примере популярной книжки-картинки «Вчера и сегодня» С. Маршака и В. Лебедева, вышедшей в частном издательстве «Радуга» в 1925 году.
Опираясь на четкие бинарные схемы, книжка наглядно демонстрировала, что временные различия (вчера/сегодня) – это различия не только культурные, то есть усвоенные (старое/новое), но и различия исторические, укоренённые в конкретном и потому преходящем социальном контексте (устаревшее/прогрессивное). «Вчера и сегодня» оформляло это историческое противостояние мира вчерашнего и мира сегодняшнего, прежде всего, как противостояние двух несовместимых порядков вещей – вещей прошедшего и вещей настоящего.
В финале книги этот раннесоветский вариант объектно-ориентированной онтологии превращал повседневные предметы в социальные симптомы: порядок вещей становился метонимией социального устройства. За предметами вчерашнего и сегодняшнего быта стояли «бывшие» и «новые» люди.
Контрастное противопоставление «вчера и сегодня» подвергало линейность истории, преемственность материального, социального и интеллектуального развития последовательной дифференциации, фрагментации и поляризации. И бытовая очевидность разрыва между «вчера» и «сегодня» должна была придать этой фрагментации органический – и потому закономерный – характер.
«Вчера и сегодня» стала одной и самых первых советских детских книг, в которой метод раннесоветского историцизма нашел свое наиболее наглядное выражение. Поэтика пропастей, разрывов и прочих прерывностей, предложенная в этой книге, заложила основу раннесоветских способов литературной обработки прошлого.
Более того, метод контрастного противопоставления прошлого и настоящего, хорошего и плохого, героического и не очень, ярко и доходчиво артикулированный Маршаком и Лебедевым, станет базовой повествовательной формулой советской детской литературы.
The Russian Review, 2023
Boris Arvatov (1896–1940?) is hardly a household name among Slavists today. Mostly known to schol... more Boris Arvatov (1896–1940?) is hardly a household name among Slavists today. Mostly known to scholars of early Soviet avant-garde art and materiality, Arvatov and his publications have been conspicuously missing in the larger field of studies of postrevolutionary culture. Writing at the time of a radical collapse of previous social conventions and aesthetic assumptions, Arvatov managed to envision new ways of connecting ideas, humans, and things. Art and byt (“daily life”) emerged in his work as productive “laboratories” to “organize people” and to bring about a “new sociality.”
Focused on social genealogies of artistic forms and artistic labor, Arvatov’s theory of productivist art is a perfect example of the combination of political awareness and artistic sensitivity. Following his own slogan, he “socialized aesthetics instead of aestheticizing the social environment.”
Reopening Arvatov’s legacy helps us expand the theoretical lexicon and the methodological toolbox that we have been relying on for studying artistic production, performative practices, and the organization of daily life far beyond the limits of early Soviet Russia.
Historical and Cultural Transformations of Russian Childhood: Myths and Realities. Edited by Marina Balina, Larissa Rudova, and Anastasia Kostetskaya., 2023
In this essay, I am interested in surveying the development of war-related literature in which th... more In this essay, I am interested in surveying the development of war-related literature in which the experience of war horrors was firmly associated with the discursive position of the child. As I argue, the popularity that children’s war memoirs have been experiencing in the Soviet Union since the late 1970s was certainly rooted in their emotionally charged content, their historical detail, and their anti-war appeal, but just as important were specific discursive conventions that deployed and elaborated war childhood in such memoirs and recollections.
As a discursive framework, the language of trauma is barely detectable in late Soviet texts. But this is not to say that the traumatic sensibility was entirely absent there. While being scarcely articulated and reflected upon, the language of trauma was channeled through other expressive devices. For instance, in 1977, Nikolai Gubenko’s film Podranki popularized a striking term for the generation that experienced Second World War as children. The film’s title is often translated as “wounded game,” but this translation does not quite do the justice to the original. In Russian, podranki (sing. podranok) usually means birds that were harmed but not killed during a hunt; podranki are marred rather than maimed by a near fatal accident.
In the film, the term is projected onto a group of boys who lost their families during the Second World War and were collected in a provincial militarized orphanage. Injured, they survived, being destined to live the rest of their lives in the shadow of their originary trauma. Symptomatically, the war itself is bracketed off in the film. The traumatizing event itself is presented indirectly: it is the post-war condition that is framed as a trauma of survival, as an experience that has neither clear terms, nor meaning.
Like the Greek “trauma” (a wound, a hurt), the word “podranki” also has “wound” as its semantic and morphological core, being derived from “to wound slightly” (podranit’). I want to slightly bend the etymological history of the word in order to highlight another, additional meaning. Podranki can be also read as being “under the wound” (pod ranoi) – similar to being under a bridge, or under a banner, or under a shield. Sigmund Freud famously described the traumatic as an external impact that breaks through the “protective shield” of the body; trauma necessarily implies “a breach in an otherwise efficacious barrier against stimuli” (Freud, 1981a, 29).
Podranki add an important nuance to this idea. In this case, wound/ trauma is something that injures but it is also something that covers, envelops, or hangs over the individual. It hides and protects but it can also reveal and expose. For podranki, then, their wounds are the outer layer of their vulnerability: a rupture of the external surface that continues to be visible. A price paid for being not quite killed during the war. A trauma that is written into their existence. Their adulthood, then, unfolds (unfurls?) under the banner and under the shield of this wound: not so much as an attempt to overcome and outgrow the war trauma, but rather as a persistent desire to build the story of their childhood around it.
Somewhat paradoxically, the figure of a child in peril was instrumental in taking war experience outside the dominant patriotic framework that focused on the cult of sacrifice. Powerfully, if unintentionally, podranki’s stories destabilized the moral absolutism of the main narrative about the war martyrdom and the struggle in the name of the Motherland. Instead of depicting the process of waging the war, stories about war childhood focused on the process of living through and after the war.
Детские чтения, 2022
Во введении к архивному блоку «„Влиятельный вздор“: социология
детского чтения в России» предлага... more Во введении к архивному блоку «„Влиятельный вздор“: социология
детского чтения в России» предлагается краткий обзор попытки со-
здать в конце советского периода концептуально новую и методо-
логически эффективную социологию чтения и литературы.
Группа социологов и историков, работавшая в Государственной библиотеке им. В. Ленина в 1970–1980-х гг., настаивала на необходимости видеть в литературе социальный институт, основная задача которого заключалась в артикуляции и популяризации базовых элементов индивидуальной и групповой идентичностей.
Избегая психологизации чтения и читателей, эти социологи выводили на первый план специфически литературный аспект чтения: в отличие от многих других выразительных и художественных форм, литература обладает возможностью тематизировать — то есть организовывать в виде связного нарратива— абстрактные ценности, неочевидные допущения и фоновые установки.
Взаимоотношения между читателем и литературой анализировались на трех уровнях — феноменологическом, морфологическом и функциональном, а чтение трактовалось как процесс моделирования читателем себя и своего социального и природного окружения.
Предлагая этот позднесоветский подход в качестве общей рамки для понимания архивного блока, во введении отмечается, что работы 1890–1920-х гг. оказываются во многом созвучными позднесоветским попыткам понять роль и функции чтения.
Наряду со сходствами, разумеется, были и существенные отличия. Например, ранние работы о детском чтении отличались повышенным вниманием к феноменологической стороне этого процесса, к его моральным и воспитательным эффектам.
Социологические исследования потребления литературы, которые стали складываться во второй половине 1920-х гг. устойчиво демонстрируют совсем иной методологический подход: сбор статистических данных о тематических запросах читателей из разных демографических категорий был во многом самоцелью. Чтение как социальная практика в итоге оказалась «безлюдной»: индивидуальные читательские практики (и сами читатели) вытеснила статистика групповых читательских «запросов»
в детских библиотеках.
Социология чтения, иными словами, стала синонимичной сбору и обработке разнообразных количественных данных. С критики этой социологической традиции и начнется в 1970-х гг. попытка создать новую социологию чтения и литературы.
Антропологии/Anthropologies , May 2022
В статье анализируются методы апроприации советского визуального наследия, предпринятой участника... more В статье анализируются методы апроприации советского визуального наследия, предпринятой участниками Минской школы фотографии. Используя портретные фото-проекты С. Кожемякина, А. Ленкевича, Г. Москалевой, И. Савченко и В. Шахлевича в качестве основных материалов, статья прослеживает формирование особого жанра «замещающей фотографии».
Такая фотография сочетает в себе две ключевые черты. С точки зрения ее формальной организации, замещающая фотография как исторически специфический жанр становится возможной в результате сознательно вторичного художественного высказывания, сделанного с помощью уже существующих (readymade) фотоматериалов. С содержательной точки зрения замещающая фотография строится на разнообразных практиках неочевидной-обезличенной-репрезентации субъектности. Итогом оказывается непрямое высказывание с помощью заимствованных образов. Как показывается в статье, способ активизации и реформатирования советского визуального наследия, предложенный участниками Минской школы фотографии, можно считать проявлением новой-постколониальной-культурной логики, которая стала складываться во время и после распада СССР.
Интенсивный диалог с готовыми формами, стереотипами и клише, предложенный участниками МШФ, сделали возможной такую вторичную переработку визуальных формул советского периода, которая оставляет постсоветским фотографам пространство для демонстрации своего авторского несовпадения с формулами, которые они воспроизводят.
Позиционируя себя рядом с жанром портретной репрезентации (и связанной с ним истории), фотографы Минской школы в значительной степени свели на нет референциальную функцию фотопортрета. Благодаря приемам обезличивающего присвоения портретного жанра, они смогли визуализировать формы своего непрямого-постколониального-присутствия.
eSamizdat: a special issue on (Post-)Soviet Experience Through (Post-)Colonial Lenses. Ed. by Anita Frison and Marco Puleri, 2021
Using a brief summary of the development of postcolonial studies and anticolonial thought as its ... more Using a brief summary of the development of postcolonial studies and anticolonial thought as its main backdrop, the essay explores representations of postcolonial imagination in various public history projects in contemporary Kyrgyzstan.
By linking public history and postcolonial thought, the essay demonstrates that the production of historical narratives from below, by non-professional historians, is rarely motivated by strictly historical goals.
Indeed, publicity here is a tool for subjecting historical materials to a process of deep recycling. The past is mined for forms, plots, events, and connections, which, then, enable ‘public historians’ to create and circulate stories about the present.
As a result, various historical projects not only (re)establish links with previously inaccessible historical periods, but also they effectively change the public context in which non-professional historians situate themselves.
Historical knowledge here is public in its form and postcolonial in its content.
Relying on Kyrgyz cinema and scholarly publications, the essay identifies two separate but interrelated postcolonial discourses – the ‘poetics of orphanhood’ and the ‘politics of belonging’. It argues that these two public languages of self-description are structured around the same themes of origin and relatedness. Each discourse problematizes these topics in its own way, but both discourses are intertwined in an intriguing symbolic dialogue.
Всё в прошлом:Теория и практика публичной истории / Под ред. А. Завадского, В. Дубиной. М.: Новое издательство. , 2021
В этой статье меня будет интересовать то, как исторические темы актуализируются, так сказать, в н... more В этой статье меня будет интересовать то, как исторические темы актуализируются, так сказать, в непрофильных средах.
В частности, я постараюсь показать, как материалы о давнем и недавнем прошлом переосмысляются и трансформируются в рамках постколониального дискурса, который постепенно складывается на территории бывшего социалистического лагеря.
Связь между публичной историей и постколониальной мыслью позволяет лучше увидеть, что производство и бытование публичной истории редко преследуют собственно исторические цели.
Публичность здесь — это способ организации исторического материала, возможность его вторичной переработки в соответствии с поставленными
целями. Прошлое предлагает набор форм, сюжетов, событий и связей, позволяющих рассказывать о настоящем.
При этом разнообразные исторические проекты служат не только способом установления связей с недоступными ранее историческими периодами, но и эффективным методом изменения публичного контекста, в который помещают себя «непрофессиональные историки».
Историческое знание в данном случае является публичным по своей форме и постколониальным по своему содержанию.
Детские чтения, 2021
В последние 15–20 лет исследователи проделали важную работу по детальному восстановлению институц... more В последние 15–20 лет исследователи проделали важную работу по детальному восстановлению институционального и идеологического контекста, в котором происходила политизация сказки в СССР.
Борьба с чуковщиной. нередко становится показательным примером борьбы со сказкой, развязанной косными деятелями Наркомпроса против талантливых писателей. Однако такое восприятие споров о сказке радикально сужает и круг проблем, поднятых в этих спорах, и временные рамки этих споров. Борьба с чуковщиной.—это лишь небольшая и далеко не самая интересная часть длительных дискуссий о роли реализма и воображения в воспитании детей.
Сходные темы и проблемы можно обнаружить в литературно-педагогической критике детской литературы последней трети XIX в., и внимательный анализ этой критики делает абсолютно очевидным далеко не-советское происхождение советских дебатов о сказке. Ключевые идеи и подходы, озвученные в спорах о сказке, как правило, являлись повторением и развитием идей, высказанных задолго до революции.
Не отрицая важности политического анализа борьбы с чуковщиной, введение к архивному блоку "Споры о сказке" предлагает сместить аналитический фокус и обратить внимание на исходный интеллектуальный контекст, который дал жизнь раннесоветским дебатам о (бес)полезности этого жанра.
Жанр сказки стал в этих дебатах ключевой платформой, демонстрирующей цепь захватывающих парадигмальных сдвигов в понимании связей между национальной литературой, с одной стороны, и образованием и воспитанием с другой.
Выход за пределы узко-советской интерпретации споров о сказке позволяет избавиться от монополии "политического литературоведения", чтобы увидеть, как сказка становится объектом концептуализации с точки зрения самых разных интеллектуальных традиций российского литературоведения и педагогики — от генетической или функциональной до морфологической или риторической.
Диахронический подход к спорам о сказке позволяет увидеть, как исходная озабоченность критиков проблемами происхождения сказки сменяется попытками понять ее предназначение, ее внутреннее устройство и, наконец,— способы ее влияния на читателя.
The Pedagogy of Images: Depicting Communism for Children, ed. by M. Balina and S. Oushakine, 2021
The chapters in this volume seek to move beyond the traditional analytical and ethnographic privi... more The chapters in this volume seek to move beyond the traditional analytical and ethnographic privileging of institutions of power so glaring in Cold War–era studies of early Soviet society and culture.
Instead, this volume contributes to the growing body of scholarship that approaches Soviet history as an example of a competing, alternative, or communist modernity.
Without neglecting the brutality and militancy with which communist ideas and projects were often implemented in post-revolutionary Russia, this collection analyses how a historically specific – Soviet – context shaped the vision of practices and trends that were themselves not specifically Soviet, whether mass electrification, the popularization of cinema, or industrialization.
By somewhat “provincializing” the epistemological function of power, the contributors shift their focus from examples of direct repression and violence to the capillary presence of power in various practices of expression and narration.
This methodological shift is instrumental for exposing the persistent and laborious work of translation – the “methods of treatment,” indeed – that transformed abstract communist ideas into institutions and manuals, narrative clichés and visual formulas, ritualized acts and
behavioural patterns.
The viewpoint from which this collection approaches Soviet modernity is decidedly non-canonical. Its main sources are illustrated books produced for the first Soviet generation of children in the 1920s and 1930s. Scholars of modernity tend to ignore these books, even as this literature offers a unique and, we argue, crucially important venue for understanding how early Soviet society gradually came to terms
with itself and learned to tell its own, Soviet, story.
In a sense, early Soviet books for children were the ABCs of the Soviet enlightenment. They were manuals for reading, primers on writing and guides for storytelling that helped the young reader enter the field of politics by entering the field of literature. Children’s literature provided the basic vocabulary and grammar for understanding new, post-revolutionary realities; but it also taught young readers how to perceive modern things, events, and processes as communist.
Simply put, this volume traces the formation of a mass modern readership just as much as it tracks the creation of the communist inflected visual and narrative conventions that these readers were supposed to appropriate.
Антропология и этнология: современный взгляд / отв. ред. А.В. Головнёв, Э.-Б.М. Гучинова. – М. : Политическая энциклопедия , 2021
Предлагая свое прочтение документов самиздата, которые циркулировали среди диссидентов с конца 19... more Предлагая свое прочтение документов самиздата, которые циркулировали среди диссидентов с конца 1960-х до конца 1970-х годов, я постараюсь избежать давней советологической традиции, согласно которой тексты самиздата рассматривались исключительно в контексте идеологической борьбы правозащитников с господствующей политической структурой.
Вместо этого я бы хотел прочитать эти документы сквозь дискурсивную сеть советского общества, внутри которой они были задуманы (или пойманы?) и следы которой они на себе несли. Анализируя риторику публичного политического инакомыслия в Советском Союзе, я предлагаю фукодианскую версию миметического сопротивления, которая значительно отличается от влиятельного подхода скрытых сценариев сопротивления, развитого в работе Джеймса Скотта и принятого некоторыми исследователями русского/советского общества.
Новое литературное обозрение, 2020
В статье дается обзор основных идей и принципов постсоветской версии постколониального мышления, ... more В статье дается обзор основных идей и принципов постсоветской версии постколониального мышления, которые были сформулированы в работах Сергея Дубавца и Валентина Акудовича, двух ведущих деятелей движения национального Возрождения Беларуси (1988—1995). «Рациональный национализм» Дубавца предложил своеобразную программу последовательного реформатирования истории и культуры, позволяющую свести воедино почву, нацию и язык.
В свою очередь, идеи Акудовича о системном «стилистическом отсутствии» выявили в исторических лакунах и прерывностях знаки целенаправленного не-присутствия угнетенных. Многочисленные публикации этих авторов хорошо демонстрируют то, как практики дистанцирования, формы отсутствия и зоны молчания стали главными особенностями постколониальной мысли в процессе распада СССр. Апофатический национализм с его акцентом на негативной картографии прошлого и настоящего в итоге оказался важнейшим способом утверждения идеи о государстве-нации.
(Сокращенный пер. статьи Oushakine S. How to Grow out of Nothing: The Afterlife of National Rebirth in Postcolonial Belarus // Qui Parle: Critical Humanities and Social Sciences. December 2017. Vol. 26. № 2. P. 423—490.)
We shall define as postcolonial a cultural landscape that emerges-as fragments or ruins-at the cr... more We shall define as postcolonial a cultural landscape that emerges-as fragments or ruins-at the crossroad of various powers. This fragmentation of cultural space results in the absence of reference points (daminantav) or even in the absolute absence of those essential historical criteria that could have helped to discover or to invent such reference points. (Ihar Babkov, 2005: 9)
Uploads
Articles/Статьи by Serguei Alex. Oushakine (Сергей Ушакин)
Against the backdrop of modern heterochrony-where "times" proliferate and synchronization remains contested-the essay traces how Soviet actors devised new units, comparisons, and pedagogies for living in a temporally unstable present. Two case studies anchor the argument.
First, the League of Time (1923-1925) promoted multiscalar time-management practices through campaigns, memos, and didactic graphics that treated clocks, routines, and efficiency as instruments of socialist subject-formation.
Second, illustrated children's books translated variegated temporal sensibilities into a pedagogy of images, making futurity legible via "thingful" traces that recoded the past as a catalogue of obsolete objects. Chronization thus appears as an ambitious cultural technology for producing a planned, dynamic, and productive socialist way of being.
By foregrounding work, visualization, and material comparison, these projects converted temporal uncertainty into actionable, collective everyday socialist practice.
Despite numerous attempts to revive Tynianov's legacy, his works continue to alienate scholars of literary theory and history. By exploring early volumes of The Tynianov Collection, the conference proceedings of the biennial conference The Tynianov Readings, this article traces a series of engagements with Formalism in the Soviet Union in the 1970s and 1980s.
As it demonstrates, the active and sustained process of rereading Formalism resulted in an impressive archive of cosmogonic accounts. These accounts explained the genesis and development of history, culture, society, and the self; they offered a particular vision of time and space; they outlined crucial elements and relations that constitute the universe; and they pointed to the processes that are responsible for organizing these elements and relations in particular ways.
More specifically, the article maps the epistemic kinship of various concepts and interpretations in order to reconstruct the analytical moves and explanatory frameworks through which a group of talented, informed, and unorthodox late-Soviet scholars who sought to reactivate, but inadvertently deactivated, the dynamic impulse of Tynianov's work.
The volume is divided into three parts, devoted to the epistemological varieties of formal methods, reinterpretations of Viktor Shklovsky’s ideas and influence, and the presentation of Russian Formalism as a transnational phenomenon.
In such a context, the scholar of literary development—or “literary evolution,” to use another term coined by Tynianov—was forced to play the role of a chronicler rather than a researcher. While critics meticulously documented every period and every stage in the life of poetry, determining their precise meaning and mission was still almost impossible to do. Each new change of direction could turn into the beginning of a qualitative breakthrough—or of a drawn-out dead end. The literary ends had not yet started to justify the means, and the appeal of the literary process was not in its direction but in its dynamism.
Today, these century-old literary debates are interesting precisely because they are emphatically disengaged from any concerns about teleology, directionality, or tradition. The literary history of the interlude is the history of literature’s possibilities. The participants of the literary process—as opposed to us now—could only speculate about the consequences of their actions. For them, “nothing had ended yet,” as Viktor Shklovsky, another leader of the formalist school, wrote in his book Revoliutsiia i front (Revolution and the front; 1921), though in a different context. …
Yuri Tynianov began his article “Interlude” (Promezhutok) with a complaint: “These days, writing about poems is almost as hard as writing them. And writing poems is almost as hard as reading them.” Thanks to the formalists, we know now that when literary work becomes difficult, this usually means two things: the ossification of old traditions and the beginning of the search for the way out of the dead end. Early Soviet discussions show how the difficulties of the interlude period were overcome in practice, trans-forming a potential dead end into an aesthetic and methodological breakthrough and turning stylistically and thematically incoherent children’s texts into superior children’s literature.
В этом «Форуме» речь идет об отношении к теориям и теоретическому знанию среди этнологов и антропологов. Отвечая на вопросы организаторов «Форума», его участники обсуждают необходимость общей «большой теории», которая бы объединяла все антропологическое сообщество, напряженные отношения между теорией и описанием, причины, проявления и эффекты усталости от теории и потребности в ней, ее недостатка и перепроизводства. В репликах отмечаются наиболее перспективные теоретические концепции (в частности, приводятся разные мнения о постантропоцентристском векторе в гуманитарных исследованиях). Авторы рассуждают о том, в какой степени «живучесть» теорий зависит от внешних и внутренних факторов, делятся личным опытом и стратегиями обращения с теориями: их отбора, комбинации, трансформации и самостоятельного производства. Реплики участников свидетельствуют о значительных различиях в подходах к пониманию сущности и функций теории в антропологии. Отчасти эти различия связаны с разным пониманием участниками предмета антропологии (как истории возникновения культуры и социума или их функционирования). Важным вопросом становится (не)возможность теории стать пространством общего разговора в антропологии. Надежды на реализацию этой возможности связываются с преодолением субъектно-объектной парадигмы, а препятствием для нее оказывается генеративная модель теоретизирования, предписывающая не работу с имеющимися концепциями, а порождение новых.
My main concern, however, is not with the structural affordances that enable the form to constantly reinvent its function. Rather, I want to under¬stand specific historical settings, artistic devices, and discursive frame¬works that served to domesticate or estrange a particular cultural form. Simply put, how does a Hollywood revue become a quintessential Stalinist artefact? Or, alternatively, what does it take to transform a home-grown cultural product into the ultimate sign of an alien or foreign culture?
While following Balázs’s overall move towards destabilizing the link between form and function – the same things done by different people in different places are never quite the same – I will slightly complicate its functionalist orientation with two additional components, which I borrow from studies of cosmopolitanism and ongoing debates about the sociology of finance.
The examples of cultural arbitrage that I discuss in this chapter acknowledge and display the geographic within the cosmopolitan (and vice versa). To demonstrate the logic of cultural arbitrage, I will focus on Aleksandrov’s Circus, which appropriated Hollywood forms, plots, and devices, transformed them, and inscribed them on a Soviet narrative without fully domesticating them. Even while being modified, these forms retained their “foreign” flavour, texture, and accent. I finish the chapter with a reverse example of the tendency mapped out by Aleksandrov.
By looking at the 1948–49 “fight” unleashed by the Soviet party-state against the “anti-patriotic group of theatre critics,” I explore the geographic externalization and political alienation of domestic cultural forms. When read together, these examples outline different ways of dealing with cosmopolitan aspirations, while usefully pointing to the unremitting fascination of Soviet cultural producers with the global context of their local activities.
В качестве примера, отражающего динамику становления новой традиции, введение предлагает два "юбилейных смотра" детской книги, проведенных в 1936–37 и 1971–72 годах журналом "Детская литература". Практически повсеместные жалобы 1930-х гг. на полное отсутствие "кадров" в детской литературе в течение сорока лет сменяются развитой системой создания, оформления и распространения детской книги.
Опираясь на четкие бинарные схемы, книжка наглядно демонстрировала, что временные различия (вчера/сегодня) – это различия не только культурные, то есть усвоенные (старое/новое), но и различия исторические, укоренённые в конкретном и потому преходящем социальном контексте (устаревшее/прогрессивное). «Вчера и сегодня» оформляло это историческое противостояние мира вчерашнего и мира сегодняшнего, прежде всего, как противостояние двух несовместимых порядков вещей – вещей прошедшего и вещей настоящего.
В финале книги этот раннесоветский вариант объектно-ориентированной онтологии превращал повседневные предметы в социальные симптомы: порядок вещей становился метонимией социального устройства. За предметами вчерашнего и сегодняшнего быта стояли «бывшие» и «новые» люди.
Контрастное противопоставление «вчера и сегодня» подвергало линейность истории, преемственность материального, социального и интеллектуального развития последовательной дифференциации, фрагментации и поляризации. И бытовая очевидность разрыва между «вчера» и «сегодня» должна была придать этой фрагментации органический – и потому закономерный – характер.
«Вчера и сегодня» стала одной и самых первых советских детских книг, в которой метод раннесоветского историцизма нашел свое наиболее наглядное выражение. Поэтика пропастей, разрывов и прочих прерывностей, предложенная в этой книге, заложила основу раннесоветских способов литературной обработки прошлого.
Более того, метод контрастного противопоставления прошлого и настоящего, хорошего и плохого, героического и не очень, ярко и доходчиво артикулированный Маршаком и Лебедевым, станет базовой повествовательной формулой советской детской литературы.
Focused on social genealogies of artistic forms and artistic labor, Arvatov’s theory of productivist art is a perfect example of the combination of political awareness and artistic sensitivity. Following his own slogan, he “socialized aesthetics instead of aestheticizing the social environment.”
Reopening Arvatov’s legacy helps us expand the theoretical lexicon and the methodological toolbox that we have been relying on for studying artistic production, performative practices, and the organization of daily life far beyond the limits of early Soviet Russia.
As a discursive framework, the language of trauma is barely detectable in late Soviet texts. But this is not to say that the traumatic sensibility was entirely absent there. While being scarcely articulated and reflected upon, the language of trauma was channeled through other expressive devices. For instance, in 1977, Nikolai Gubenko’s film Podranki popularized a striking term for the generation that experienced Second World War as children. The film’s title is often translated as “wounded game,” but this translation does not quite do the justice to the original. In Russian, podranki (sing. podranok) usually means birds that were harmed but not killed during a hunt; podranki are marred rather than maimed by a near fatal accident.
In the film, the term is projected onto a group of boys who lost their families during the Second World War and were collected in a provincial militarized orphanage. Injured, they survived, being destined to live the rest of their lives in the shadow of their originary trauma. Symptomatically, the war itself is bracketed off in the film. The traumatizing event itself is presented indirectly: it is the post-war condition that is framed as a trauma of survival, as an experience that has neither clear terms, nor meaning.
Like the Greek “trauma” (a wound, a hurt), the word “podranki” also has “wound” as its semantic and morphological core, being derived from “to wound slightly” (podranit’). I want to slightly bend the etymological history of the word in order to highlight another, additional meaning. Podranki can be also read as being “under the wound” (pod ranoi) – similar to being under a bridge, or under a banner, or under a shield. Sigmund Freud famously described the traumatic as an external impact that breaks through the “protective shield” of the body; trauma necessarily implies “a breach in an otherwise efficacious barrier against stimuli” (Freud, 1981a, 29).
Podranki add an important nuance to this idea. In this case, wound/ trauma is something that injures but it is also something that covers, envelops, or hangs over the individual. It hides and protects but it can also reveal and expose. For podranki, then, their wounds are the outer layer of their vulnerability: a rupture of the external surface that continues to be visible. A price paid for being not quite killed during the war. A trauma that is written into their existence. Their adulthood, then, unfolds (unfurls?) under the banner and under the shield of this wound: not so much as an attempt to overcome and outgrow the war trauma, but rather as a persistent desire to build the story of their childhood around it.
Somewhat paradoxically, the figure of a child in peril was instrumental in taking war experience outside the dominant patriotic framework that focused on the cult of sacrifice. Powerfully, if unintentionally, podranki’s stories destabilized the moral absolutism of the main narrative about the war martyrdom and the struggle in the name of the Motherland. Instead of depicting the process of waging the war, stories about war childhood focused on the process of living through and after the war.
детского чтения в России» предлагается краткий обзор попытки со-
здать в конце советского периода концептуально новую и методо-
логически эффективную социологию чтения и литературы.
Группа социологов и историков, работавшая в Государственной библиотеке им. В. Ленина в 1970–1980-х гг., настаивала на необходимости видеть в литературе социальный институт, основная задача которого заключалась в артикуляции и популяризации базовых элементов индивидуальной и групповой идентичностей.
Избегая психологизации чтения и читателей, эти социологи выводили на первый план специфически литературный аспект чтения: в отличие от многих других выразительных и художественных форм, литература обладает возможностью тематизировать — то есть организовывать в виде связного нарратива— абстрактные ценности, неочевидные допущения и фоновые установки.
Взаимоотношения между читателем и литературой анализировались на трех уровнях — феноменологическом, морфологическом и функциональном, а чтение трактовалось как процесс моделирования читателем себя и своего социального и природного окружения.
Предлагая этот позднесоветский подход в качестве общей рамки для понимания архивного блока, во введении отмечается, что работы 1890–1920-х гг. оказываются во многом созвучными позднесоветским попыткам понять роль и функции чтения.
Наряду со сходствами, разумеется, были и существенные отличия. Например, ранние работы о детском чтении отличались повышенным вниманием к феноменологической стороне этого процесса, к его моральным и воспитательным эффектам.
Социологические исследования потребления литературы, которые стали складываться во второй половине 1920-х гг. устойчиво демонстрируют совсем иной методологический подход: сбор статистических данных о тематических запросах читателей из разных демографических категорий был во многом самоцелью. Чтение как социальная практика в итоге оказалась «безлюдной»: индивидуальные читательские практики (и сами читатели) вытеснила статистика групповых читательских «запросов»
в детских библиотеках.
Социология чтения, иными словами, стала синонимичной сбору и обработке разнообразных количественных данных. С критики этой социологической традиции и начнется в 1970-х гг. попытка создать новую социологию чтения и литературы.
Такая фотография сочетает в себе две ключевые черты. С точки зрения ее формальной организации, замещающая фотография как исторически специфический жанр становится возможной в результате сознательно вторичного художественного высказывания, сделанного с помощью уже существующих (readymade) фотоматериалов. С содержательной точки зрения замещающая фотография строится на разнообразных практиках неочевидной-обезличенной-репрезентации субъектности. Итогом оказывается непрямое высказывание с помощью заимствованных образов. Как показывается в статье, способ активизации и реформатирования советского визуального наследия, предложенный участниками Минской школы фотографии, можно считать проявлением новой-постколониальной-культурной логики, которая стала складываться во время и после распада СССР.
Интенсивный диалог с готовыми формами, стереотипами и клише, предложенный участниками МШФ, сделали возможной такую вторичную переработку визуальных формул советского периода, которая оставляет постсоветским фотографам пространство для демонстрации своего авторского несовпадения с формулами, которые они воспроизводят.
Позиционируя себя рядом с жанром портретной репрезентации (и связанной с ним истории), фотографы Минской школы в значительной степени свели на нет референциальную функцию фотопортрета. Благодаря приемам обезличивающего присвоения портретного жанра, они смогли визуализировать формы своего непрямого-постколониального-присутствия.
By linking public history and postcolonial thought, the essay demonstrates that the production of historical narratives from below, by non-professional historians, is rarely motivated by strictly historical goals.
Indeed, publicity here is a tool for subjecting historical materials to a process of deep recycling. The past is mined for forms, plots, events, and connections, which, then, enable ‘public historians’ to create and circulate stories about the present.
As a result, various historical projects not only (re)establish links with previously inaccessible historical periods, but also they effectively change the public context in which non-professional historians situate themselves.
Historical knowledge here is public in its form and postcolonial in its content.
Relying on Kyrgyz cinema and scholarly publications, the essay identifies two separate but interrelated postcolonial discourses – the ‘poetics of orphanhood’ and the ‘politics of belonging’. It argues that these two public languages of self-description are structured around the same themes of origin and relatedness. Each discourse problematizes these topics in its own way, but both discourses are intertwined in an intriguing symbolic dialogue.
В частности, я постараюсь показать, как материалы о давнем и недавнем прошлом переосмысляются и трансформируются в рамках постколониального дискурса, который постепенно складывается на территории бывшего социалистического лагеря.
Связь между публичной историей и постколониальной мыслью позволяет лучше увидеть, что производство и бытование публичной истории редко преследуют собственно исторические цели.
Публичность здесь — это способ организации исторического материала, возможность его вторичной переработки в соответствии с поставленными
целями. Прошлое предлагает набор форм, сюжетов, событий и связей, позволяющих рассказывать о настоящем.
При этом разнообразные исторические проекты служат не только способом установления связей с недоступными ранее историческими периодами, но и эффективным методом изменения публичного контекста, в который помещают себя «непрофессиональные историки».
Историческое знание в данном случае является публичным по своей форме и постколониальным по своему содержанию.
Борьба с чуковщиной. нередко становится показательным примером борьбы со сказкой, развязанной косными деятелями Наркомпроса против талантливых писателей. Однако такое восприятие споров о сказке радикально сужает и круг проблем, поднятых в этих спорах, и временные рамки этих споров. Борьба с чуковщиной.—это лишь небольшая и далеко не самая интересная часть длительных дискуссий о роли реализма и воображения в воспитании детей.
Сходные темы и проблемы можно обнаружить в литературно-педагогической критике детской литературы последней трети XIX в., и внимательный анализ этой критики делает абсолютно очевидным далеко не-советское происхождение советских дебатов о сказке. Ключевые идеи и подходы, озвученные в спорах о сказке, как правило, являлись повторением и развитием идей, высказанных задолго до революции.
Не отрицая важности политического анализа борьбы с чуковщиной, введение к архивному блоку "Споры о сказке" предлагает сместить аналитический фокус и обратить внимание на исходный интеллектуальный контекст, который дал жизнь раннесоветским дебатам о (бес)полезности этого жанра.
Жанр сказки стал в этих дебатах ключевой платформой, демонстрирующей цепь захватывающих парадигмальных сдвигов в понимании связей между национальной литературой, с одной стороны, и образованием и воспитанием с другой.
Выход за пределы узко-советской интерпретации споров о сказке позволяет избавиться от монополии "политического литературоведения", чтобы увидеть, как сказка становится объектом концептуализации с точки зрения самых разных интеллектуальных традиций российского литературоведения и педагогики — от генетической или функциональной до морфологической или риторической.
Диахронический подход к спорам о сказке позволяет увидеть, как исходная озабоченность критиков проблемами происхождения сказки сменяется попытками понять ее предназначение, ее внутреннее устройство и, наконец,— способы ее влияния на читателя.
Instead, this volume contributes to the growing body of scholarship that approaches Soviet history as an example of a competing, alternative, or communist modernity.
Without neglecting the brutality and militancy with which communist ideas and projects were often implemented in post-revolutionary Russia, this collection analyses how a historically specific – Soviet – context shaped the vision of practices and trends that were themselves not specifically Soviet, whether mass electrification, the popularization of cinema, or industrialization.
By somewhat “provincializing” the epistemological function of power, the contributors shift their focus from examples of direct repression and violence to the capillary presence of power in various practices of expression and narration.
This methodological shift is instrumental for exposing the persistent and laborious work of translation – the “methods of treatment,” indeed – that transformed abstract communist ideas into institutions and manuals, narrative clichés and visual formulas, ritualized acts and
behavioural patterns.
The viewpoint from which this collection approaches Soviet modernity is decidedly non-canonical. Its main sources are illustrated books produced for the first Soviet generation of children in the 1920s and 1930s. Scholars of modernity tend to ignore these books, even as this literature offers a unique and, we argue, crucially important venue for understanding how early Soviet society gradually came to terms
with itself and learned to tell its own, Soviet, story.
In a sense, early Soviet books for children were the ABCs of the Soviet enlightenment. They were manuals for reading, primers on writing and guides for storytelling that helped the young reader enter the field of politics by entering the field of literature. Children’s literature provided the basic vocabulary and grammar for understanding new, post-revolutionary realities; but it also taught young readers how to perceive modern things, events, and processes as communist.
Simply put, this volume traces the formation of a mass modern readership just as much as it tracks the creation of the communist inflected visual and narrative conventions that these readers were supposed to appropriate.
Вместо этого я бы хотел прочитать эти документы сквозь дискурсивную сеть советского общества, внутри которой они были задуманы (или пойманы?) и следы которой они на себе несли. Анализируя риторику публичного политического инакомыслия в Советском Союзе, я предлагаю фукодианскую версию миметического сопротивления, которая значительно отличается от влиятельного подхода скрытых сценариев сопротивления, развитого в работе Джеймса Скотта и принятого некоторыми исследователями русского/советского общества.
В свою очередь, идеи Акудовича о системном «стилистическом отсутствии» выявили в исторических лакунах и прерывностях знаки целенаправленного не-присутствия угнетенных. Многочисленные публикации этих авторов хорошо демонстрируют то, как практики дистанцирования, формы отсутствия и зоны молчания стали главными особенностями постколониальной мысли в процессе распада СССр. Апофатический национализм с его акцентом на негативной картографии прошлого и настоящего в итоге оказался важнейшим способом утверждения идеи о государстве-нации.
(Сокращенный пер. статьи Oushakine S. How to Grow out of Nothing: The Afterlife of National Rebirth in Postcolonial Belarus // Qui Parle: Critical Humanities and Social Sciences. December 2017. Vol. 26. № 2. P. 423—490.)